Гостиница "Катерина Сити"
Шлюзовая наб., 6/1
русский | english|
главная апартаменты питание бронирование |
ПРОСТАЯ Душа.ПРОСТАЯ Душа. Прасковью Николаевну назвали в честь бабушки Прасковьи. Ее Прасковья Николаевна почти совсем не помнила, но знала рассказ о ней. Как пришел к ним в дом священник и служил молебен и дошел до поминания членов семьи о здравии и спросил деда: "А жену как зовут?" Дед растерялся и закричал: "Парань, Парань, как тебя зовут?" Бабушка вышла из-за кухонной занавески и, кланяясь батюшке, сказала: "Парасковья, батюшка, Парасковья". И бабушку и дедушку, а теперь уже и отца и маму поминала Прасковья Николаевна о упокоении. У нее был поминальник - маленькая тетрадочка. В ней до половины было "О здравии", а после половины "О упокоении". Первая половина все время уменьшалась, имена в ней вычеркивались и переходили во вторую половину. Кого было поминать о здравии в их умирающей деревне, оживавшей только летом? Пять-шесть старух. По воскресеньям они сползались в избу к Прасковье Николаевне и вместе читали Евангелие и Псалтырь, говорили о Божественном. Потом переходили к водным процедурам, пили чай. И опять расползались по избам, как монахи по кельям, повторяя свою старушечью молитву: "Слава Богу, до старости дожили, дай Бог до смерти дожить". И уже и не думала больше никуда выезжать Прасковья, да вытянула внучка. С дочкой, правнучкой Прасковьи, они гостили летом, им тут так понравилось, что они в письмах говорили, что ждут не дождутся следующего июля-августа. Прасковья эти письма складывала на божничку и старательно отвечала, что рада их ждать. А и как было не радоваться ожиданию. Ведь гости - это такое счастье. Им готовишь, и сама чего-нибудь поешь. А для себя и готовить неохота. И кошке веселей, и собачке. С ними правнучка общалась больше, чем с прабабкой. Может, я такая страшная, думала Прасковья. Может, правнучка обиделась, когда в первый день увидела лошадь, всплеснула ручонками и воскликнула: "Какая большая собача!" Прасковья, конечно, засмеялась. А чего было смеяться, ну не видела девочка лошади, в городе же теперь только собаки. Так вот. Внучка приехала в их областной город в командировку, выскочила к бабушке, велела собираться и... увезла. Сама натаскала из сарая дров в сени, сбегала к соседке, попросила топить хоть изредка печь, вот и возьми ее за грош. Никаких возражений слушать не захотела. На автобусе приехали в областной город, к вечеру сели в поезд, а утром уже были на Ярославском вокзале аж в самой Москве. А следующим днем было воскресенье. Они сидели на кухне, пили чай с деревенским вареньем, здесь правнучка была командиршей, учила прабабку есть какие-то непонятные плоские сухари, рассказывала об интригах в старшей детсадовской группе. Вдруг послышался колокольный звон. Прасковья встрепенулась: - Ой, что это? Ой, Господи, это ж церковь? - Да, рядом, - отвечала внучка. - Им недавно спонсоры колокола подарили. Мы вначале тоже вздрагивали, теперь привыкли, теперь даже нравится. Да, Светуля, нравится? - Так надо же идти, - вскочила старуха. - Как же, это же ко службе, как же мы сидим, чаи распиваем. Но пошла в церковь старуха одна. И до чего же в церкви было отрадно, до чего умильно. Во все дни, сколько жила старуха, она не пропускала ни одной службы. И жила бы в Москве целую вечность уже только из-за того, что можно ходить в Божий храм. Да как это так, потрясенно думала старуха, как это - колокола гремят, зовут, а люди идут мимо, а? Прямо так бы за руку и затаскивала. Интересно, что она один раз так и поступила. Она позвала зайти в храм женщину, моложе ее, одетую дорого, но плачущую. - Зайдем, сестричка, - стала звать старуха, - в доме Божием утешишься. А женщина, а женщина обругала старуху и отмахнулась. В начале Великого поста, на чтении Покаянного канона старуха оказалась затолканной и прижатой к стене. Она плохо различала читаемый Канон. Читал старенький священник в высоком головном уборе. Его сменил молодой, громогласный, читавший разборчиво и четко. Потом опять читал старенький. Выйдя после окончания службы, Прасковья поделилась своим наблюдением с другой старушкой, городской. - Я думаю, чего этого старичка-то мучили. Читал бы молодой, как громко, аж в ушах отдается. А этот, даже жалко, шепчет. - Да ты что, - стала ее стыдить городская старуха, - да ведь это сам митрополит, ведь это такая честь тебе досталась, служба митрополичья, а ты обсуждаешь. - Митрополит? - растерялась Прасковья. Но тут же решила: - Так и хорошо, что митрополит. Вот и стоял бы, наблюдал, или бы и присел даже, а читал бы молодой. Старуха отмахнулась от нее и пошла. Прасковья, увидев ее назавтра, просила у нее прощения и узнала имя. Она вообще старалась запоминать имена всех, с кем встречалась. На молебне с водосвятием она опять опростоволосилась. Опять же она стала делиться своим впечатлением уже с этой знакомой Галиной и говорила: - Они, батюшки, этих молоденьких жалеют. Эти молоденькие намажут всякой косметики, батюшки это понимают и на них чуть-чуть и брызнут какую капельку, чтоб красоту не повредить. А я что, я старуха, чего меня жалеть, он меня и всю окатил. Да подумал, может, мало, да еще раз зачерпнул всей кистью да опять на меня. Выкупал как, аж пальто мокрое. - Ой, Паня, - говорила Галина, - ты или притворяешься, или еще что. Это же Божья благодать на тебя, радовалась бы, больше всех святой воды досталось во исцеление. - Ой, - вздыхала Прасковья, - чего с деревенской дуры возьмешь. А на исповеди я как опозорилась. Он спрашивает: каешься? Я говорю, дак как же не каюсь, если я сама пришла, не под ружьем же меня привели. Каюсь, говорю, как не каюсь. - В чем каешься? - А во всем, говорю. - А именно? - Я думала-думала, чувствую, очередь подпирает, и поняла, что очень я по характеру противная, все мне надо, чтоб все было по-моему, да уж больно я все учу старух. Зануда, говорю, батюшка, вот кто я. Он ничего, говорит: целуй Крест, Евангелие. Конечно, вы тут, Галя, городские, вам чего не жить. У нас поживи-ка, как снегами по крышу заметет, так и снег не разгребешь, по снегу плывом плывем. Ладно, в подполье картошка и свекла, да дрова в сарайке. - Так ведь, Паня, и у нас одна свекла да картошка, - отвечала городская старуха. - Ты вот в подполье взяла да и слазила, а мне в магазин надо, мне даром никто не даст. - Так все лето хлопаешься на огороде, вот оно и не за деньги. Начинали они говорить свои старушечьи разговоры о болезнях. Галина называла мудреные лекарства, взять которые Прасковье было совершенно негде. - И запоминать не буду даже, - говорила Прасковья. - А лучше я тебя научу лекарству от всех болезней. Я сама это вывела. Вот меня прижало с поясницей... - Ой, не говори, ой не говори, - подхватывала Галина. - Рекомендуют пояс из собачьей шерсти, да ведь дорог. - Чего это дорог, - возражала Прасковья, - вон сколь у вас собак бегает и все почти лохматы. Поймай, да вымой, да остриги, делов-то! Но лучше поступай так: вот меня прижало с поясницей, уж я всяко ворочаюсь, прямо режет пополам, ползать и то тяжело. Наконец, вся измучилась, говорю своей болезни: ну, ты меня переехала, гонишь ты меня в могилу, так я возьму и умру, и что? И кого ты, болезнь, будешь мучить? Покойники же радикулитом не болеют, покойников же мы не поминаем о здравии. И что ты, Галя, думаешь? Болезнь испугалась и отскочила. Так поступай с любой болезнью и всегда будешь здорова. Прасковья звала Галину к себе, в деревню. - Ты там меня землю заставишь копать, - сопротивлялась Галина. - Да ты только приедь, да ты только увидь, как все из земли ползет и начинает цвести, да тебя саму из борозды не вытащишь. Точно. - На что я поеду? - А вон у этих давай попросим. - Они шли мимо дорогого ресторана. Подъезжали к нему иномарки, из них с визгом выкатывались девицы в расстегнутых шубах, а под шубами вроде даже и без ничего. Вслед выходили сытые, похожие на усатых котов мужчины, бросали сигареты под ноги швейцара и скрывались внутри. - Ой, - сказала Галина, - а уж как же они жрут! - А я тебе по-простому скажу, Галя, - засмеялась вдруг Прасковья. - Они после своей такой еды бриллиантами, что ли, дрищут? Нет же, та же самая продукция, что и у всех. Пустынники по сту лет жили на одном хлебе и воде. А эти в сорок все перекрученные. - А главный наш враг, - сказала Галина, - это телевизор. Все в нем, вся загвоздка, и разврат, и вся пакость. - Враг? - переспросила Прасковья. - Да, первейший. - Дак он что, с зубами, что ли? Он что, тебя укусит, если ты его на помойку выкинешь, а? Галина, помолчав, как-то закряхтела и сказала: - Ну погоду-то вообще-то все-таки передают. - А погоду что передавать? Проснулась, вышла на крыльцо, вот тебе и погода. Ой, Галя, я иногда ночью выйду, гляжу на небо и думаю: ведь и неба этого не будет, в свиток совьется, земля как бумага будет гореть. Как мы со старухами поем духовный стих: "И вся содрогнется приросла земная пред страшным престолом Судьи...". Что говорить - живые будут мертвым завидовать. Они вздыхали и расходились до следующей службы. Но как ни хорошо было в Москве, как ни держали ее внучка с правнучкой, а домой было надо. Да и как там без нее ее старухи. А они и в самом деле сильно без нее грустили. Ну уж и рассказов было у старухи. - Надо знаете как стоять на Каноне, - говорила старуха, - вот как городские, - стоят с книжкой и по ней следят. И если у митрополита голос слаб, то все равно все понятно. Вам тут чувствовалось, что я вас поминаю, а? - строго спрашивала Прасковья. Всех, кого встречала и кого запомнила в своей поездке, кого помнила, занесла она в первую половину поминальника, и сверху вписала митрополита. И ежедневно, на коленях, всех поминала и особо ту женщину. Так и говорила: - Помяни, Господи и прости женщину, которая меня обматерила, прости ей, не вмени ей во грех, спаси ее. Подходила к календарю. Вот уже скоро, слава Богу, Пасха, а там май, огороды, там лето, ягоды, там внучка с правнучкой, слава Богу. А зимой снова надеялась старуха поехать в город. И в мыслях своих стояла в Божием храме рядышком с правнучкой, и обе они читали Покаянный канон. И правнучка водила пальчиком по строчкам книги, а Прасковья читала сквозь сильные очки: "Душе моя, душе моя, восстани, что спиши: конец приближается, воспряни убо, да пощадит тя Христос Бог". Владимир Крупин. |